Диавол всегда знает, куда нанести удар. Проблема в том, что нам также необходимо понять, что мы должны помогать святым, потому что как человеческие существа они тоже нуждаются в присутствии человека рядом с ним. Неважно, насколько святым может быть человек. Я вспоминаю слова отца Ефрема Катунакского, который говорил: «Я очень уединился. Я так давно не видел людей, что однажды пошел к краю скалы, сел, подложив руку под подбородок, и часами ждал, пока внизу по морю не проплывет лодка, чтобы я мог увидеть, как в ней двигаются люди. Я сидел и ждал, чтобы увидеть людей». А теперь представьте, что если люди такой святости нуждаются в человеческом присутствии, то насколько больше в нем нуждаются те, кто такой святости не достиг.
Сегодня поговорим о старце Ефреме. Что бы мы ни сказали о нем, этого будет недостаточно. Никогда не будет сказано все, да лучше и не знать всего. Через какие страдания прошли святые! Нам всегда больно, когда страдания исходят от людей, которые нам близки, от людей, которые живут по соседству. Разумеется, в этом есть своя логика. Кого диавол приведет на борьбу с тобой? Кого-то из Венесуэлы или Афганистана? Где он его найдет? Он подстрекает твоего соседа, чей ум находится не на своем месте. Это означает, что он невнимателен, рассеян и поглощен интернетом. Этот сосед станет твоим искушением. Так было со всеми, так было и с Ефремом Катунакским, но еще больше с Ефремом Филофейским, которого мы сегодня называем Ефремом Аризонским.
Эти люди поступали точно так же, как поступали все святые, начиная с повседневных вещей и заканчивая вечным. Начиная с простого, чтобы дойти до непостижимого, которого человеческий разум не может вместить. Когда я говорю «с простого», я имею в виду пост, ежедневную молитву, бдение, терпение к братии, вещи, которые, разумеется, относятся и к супругам и семействам. Святой Иоанн Златоуст говорит: «И мирянин, и женатый мужчина должны делать то, что делает монах».
Разумеется, в рамках возможного и допустимого, потому что многие заблуждаются и разрушают таинство брака. Единственное, что разрешено мирянину, в отличие от монаха, – это иметь жену. Все остальное, что делает монах, делает и женатый человек. Мы начнем с простых повседневных вещей и не будем стремиться сразу попасть в рай, иначе споткнемся и разобьем себе голову; но мы будем решительно вести борьбу. Мы будем жить и умрем за Христа. Он жил и умер за нас. Мы будем жить и умирать за Него. Так все и делали. Святой апостол Павел увещевает нас: «Будьте подражателями мне, как я Христу» (1 Кор. 11: 1). Давайте подражать Христу, давайте подражать святому апостолу Павлу.
Мы все знаем, через что прошел святой апостол Павел. Когда враги решили убить его, они бросили в него камни и убежали, потому что решили, что он мертв. Святой апостол Павел выжил. Подобное может произойти и происходит со всеми миссионерами, то же самое произошло и со старцем Ефремом Аризонским.
Когда в 1973 году я впервые приехал в монастырь Филофей, в нем было всего около десяти старцев. Они сказали старцу Ефрему, который находился неподалеку, в скиту:
– Нас в монастыре горстка старцев. Сейчас, в келье, вас больше двадцати человек, и все вы молоды и очень образованы. Возьмите и приведите их в монастырь!
И старец Ефрем взял их, и они пошли в монастырь Филофей. Лучше я не буду рассказывать о том, что им пришлось пережить. Самому младшему из старцев было семьдесят лет. Остальные были постарше. Семидесятилетний был самым молодым. Монастырь был заброшен.
Позже сюда приехал человек по имени Йоргос, который, по слухам, ездил в Тибет, его история связана с одним гуру, и он остался жить в монастыре. Однажды я увидел его со змеей в руках, и он был этим горд.
Я окликнул его:
– Куда ты ее несешь, брат? Как ты ее поймал?
Змея была живая.
– О, я научился ловить змей в Тибете, – ответил он.
Змеи в коридорах монастыря! Представьте себе, насколько заброшенным был монастырь. В помещении, в котором находилась лестница, ведущая в монастырь, не было дверей. Когда шел дождь, все здание было залито водой. В коридорах на четвертом этаже я повесил картины в рамах, а за картинами струйками сочилась влага. Все картины, которые я повесил, намокли. Я поселился в келье с деревянным полом, а между досками пола были щели. Сквозь щели в полу я мог видеть дровяной склад, в котором раньше была большая арочная дверь. Но тогда двери не было, поэтому зимой на складе шел снег, и я видел, как дрова сверху были засыпаны снегом. Создавалось впечатление, будто ты спишь на гриле, стоящем на снегу.
Мы просыпались в 22 часа каждый вечер, всю неделю, все месяцы, все годы. Мы не спали до шести часов утра. У нас каждую ночь было восьмичасовое бдение. А вечером я готовил печь, чтобы, когда я проснусь в 22:00, мне хватило бы всего одной спички, чтобы прогреть это место. Я вскакивал с кровати в «морозильник», мчался к печи, брал коробок со спичками, которые лежали возле печи, зажигал спичку, бросал в печь толстые поленья дров, бежал сбрызнуть водой лицо… Какая вода? Я плескал немного воды в лицо, варил кофе, садился пить кофе, пока пил кофе, что-то читал. После кофе я тушил лампу, которая была газовой, потому что электричества не было, и начинал совершать бдение, делал поклоны. В конце концов я не выдержал и пошел к старцу жаловаться.
– Геронда, благослови! Когда я просыпаюсь ночью и стелю коврик, чтобы совершить поклоны, коврик развевается на ветру, как у Аладдина в сказке «Тысяча и одна ночь», и когда дует ветер, я «лечу» на нем, как на ковре-самолете. Я не смею наступить на пол, – говорил я старцу Ефрему. Так пронзительно дул ветер в моей келье.
– Наконец, – продолжал я жаловаться старцу, – я придвигаю стол к кровати, спрыгиваю с кровати на стол и начинаю делать поклоны на столе.
Затем я шутя сказал старцу:
– Меня, наверное, с радостью примут на работу в цирк, и я заработаю кучу денег. От ветра я не смею наступать на пол!
Старец посмотрел на меня с изумлением и сказал:
– О, у тебя в келье даже есть пол?!
«Ох, – сказал я себе. – Кто меня заставлял идти жаловаться геронде? Кто меня дергал за язык?»
И чтобы вселить в нас мужество, старец Ефрем, бедняга, рассказывал, что ему пришлось пережить, когда он впервые поднялся на скалу и подвизался в пещерах Афона:
«Старец Иосиф дал мне коврик, – начал свой рассказ старец Ефрем, – показал пещеру в скале и сказал мне:
– Ты будешь спать и подвизаться там.
– Благословите, геронда, – послушно ответил я.
– Я вошел в пещеру, – продолжил он рассказывать нам, – постелил коврик на промокший пол и лег спать. Ночью я проснулся, совершил бдение. Утром я вышел из пещеры, взял коврик, выжал его и расстелил на камне возле пещеры, чтобы солнце целый день сушило его. Ночью снова постелил на пол коврик, лег спать, совершил ночное бдение, утром выжал половик, расстелил на камне…»
Пол пещеры был залит водой, можно сказать, что старец Ефрем спал в воде. А у меня был пол, и я еще жаловался?
В другой раз старец спросил меня:
– Дитя мое, как ты спал этой ночью?
Каждый день он следил за нашими помыслами. Это то, с чем каждый из нас боролся. Каждый из нас – это отдельный мир. Я рассказывал ему, какую войну я вел. Самая большая война, которую все мы вели вначале, заключалась в том, как встать в десять вечера и не уснуть до шести часов утра. Мы ложились спать в полшестого вечером и спали по четыре-пять часов. Мы не страдали недосыпанием, спали нормально, по четыре-пять часов ночью, а затем, после шести утра, спали еще по два, два с половиной часа. Семь часов – это более чем достаточное время для сна. Все столько спят. Но поскольку сон был прерывистым, то в действительности мы фактически бодрствовали и день, и ночь. Да, попробуйте проснуться в десять вечера и не спать до шести часов утра, и тогда мы снова поговорим на эту тему. И вот однажды я пошел в келью старца Ефрема.
– Как тебе спалось этой ночью, дитя мое?
– Геронда, я лег спать и проснулся от клепала[1].
– Нет, – сказал он. – Не надо! Не надо! Я, когда мне хотелось спать, выходил из пещеры, зарывался в снег по грудь и сидел там. Час, два часа, три часа.
Я посмотрел на него и ничего не сказал.
– Иногда, – продолжал свой рассказ геронда, – когда снега не было, я разбегался и с разбегу ударялся о камни.
Он ударялся о камни со всей силы. На его теле были синяки от ударов, которые старец наносил себе, чтобы бороться со сном, чтобы не заснуть во время бдения.
– Мы предпочитали смерть, чем сон непослушания.
Согласно логике вещей, ты пожинаешь то, что посеял. Он отдал Богу все, и Господь дал ему все. Когда его пригласили и он пришел в монастырь Филофей, он привел эту святую обитель в порядок, сделал из нее общежительный монастырь. Вы не представляете, какое великое дело он сделал, поднял из руин «дворец», который существует и сегодня. К счастью, пять-шесть человек из братии были плотниками-мебельщиками. Другие иноки были сантехниками. И вот так разрушенный монастырь Филофей превратился в «дворец».
Спустя несколько лет я сказал себе: «Нам здесь хорошо». Я видел, как старец строит эту святую обитель.
Рядом с монастырем есть пропасть, а рядом с ней была разрушенная келья, которую геронда Ефрем тоже отремонтировал.
Я спросил его:
– Геронда, зачем ты ее ремонтируешь?
– Дитя мое, – ответил он, – сейчас, когда монастырь уже приведен в порядок, я думаю оставить в монастыре другого настоятеля и уйти сюда на покой, и как я начал свою жизнь в пустыне, так и закончу ее здесь, на этом склоне в пустыне, чтобы упокоиться с миром.
Да. Но человек предполагает, а Господь располагает. Геронда умер в пустыне, но в какой пустыне?
И в каком покое он предал Богу дух, знает только он сам и его сердце. И в то время, как старец рассчитывал умереть рядом с монастырем Филофей, он оказался на духовной службе в Канаде и Гонолулу. А в Гонолулу – для того чтобы вы увидели, что неплохо бы поставить на тормоза наше православие и соблюдение правил, ибо иногда, соблюдая букву закона, мы убиваем своего брата и дух закона…
Он служил на Гавайях, у них не было псалта, только один человек знал византийские распевы, но он был китайцем и даже не христианином. Он не был белым, он не был черным… Он даже не был христианином. Старец не был знаком с ним. Он говорил:
– Как хорошо он поет! Какая у него благословенная душа!
Когда потом старцу Ефрему сказали, что этот человек не христианин, то геронда чуть не упал в обморок. Что бы о нем сказали другие?
Прошли годы. Из двадцати иноков, которые первоначально пришли в монастырь, стало тридцать, сорок, пятьдесят черноризцев. Потом их стало шестьдесят, семьдесят, восемьдесят, девяносто монахов. Затем старца начали просить, чтобы он и другие святые обители пополнил иноками, и говорили:
– Геронда Ефрем, пришлите и в наш монастырь монахов. Пришлите и нам иноков.
И он пополнил черноризцами еще три монастыря.
Дело в том, что он уже начал освящаться тем, что мы, его монахи, причинили ему. Я часто повторяю, что лучше, чтобы люди не знали, что этот человек претерпел от своих послушников. Но потом я говорю себе, что однажды все это должно стать известным, иначе мы никогда не узнаем, какой невероятной любовью обладал этот человек. Это непостижимая любовь. Любовь за гранью разума. А какой была его духовная брань, через что он прошел, об этом лучше не говорить.
Филофей – горный монастырь, расположенный высоко в горах, в нескольких часах езды от Кареи по дорогам пятидесятилетней давности. И игумен другого монастыря с другим мышлением и культурой начал негодовать:
– Что они хотят сделать с нашими монастырями? Что делают грузовики на Афоне?
Грузовик проезжал через территорию, принадлежащую этому монастырю, и через мост, который тоже принадлежит этой святой обители. Этот монастырь расположен на берегу моря. Настоятелю монастыря не был нужен этот мост, и поэтому он говорил:
– Я взорву мост! Пусть грузовик остается в Карее, а монахи – в монастыре Филофей.
Сколько мы натерпелись от этого настоятеля, лучше не вспоминать. Как он клеветал на нас, какие насмешки и обвинения он отпускал в наш адрес…
Но затем он купил для монастыря пять машин.
Да помилует Бог всех, кто любит Его и стремится к Его любви. Потому что многие из нас смотрят на Церковь тем умом, который у нас есть, и наши чувства действуют в соответствии с нашим умом. Потому что глаза не видят, а разум видит. «Разум видит, и разум слышит».
Однажды один старец 85 или 90 лет поехал в Салоники, его там прооперировали. И поскольку тогда наш монастырский автомобиль был сломан, бедный старец вернулся в монастырь на муле. Он четыре часа трясся в седле, пока не проехал через Карею по мощеным булыжником улицам, по дороге, ведущей в гору, и через пропасти. Когда этот старец вернулся на муле в монастырь, я нашел его очень печальным. Он не был извещен, что наш автомобиль сломался и мы не могли его забрать из больницы на машине.
– Я не мог, – говорил он, – представить себе такое. Если бы я знал, что наш автомобиль неисправен, я мог бы взять одну из машин в Карее!
Да смилуется над нами Господь и защитит нас от наших братьев и друзей.
Мы видим своих врагов и защищаемся. Но бывают неприятности и от тех, кого мы считаем друзьями и братьями, христианами и православными.
Игумен Никон Афонский
Перевел с болгарского Виталий Чеботар
[1] Клепало – колотушка, при помощи которой в монастырях созывают на молитву, богослужения, ночные бдения. – Прим. болгарского переводчика.